Статус и функции современной французской инвективы

БОЛЬШАЯ ЛЕНИНГРАДСКАЯ БИБЛИОТЕКА - РЕФЕРАТЫ - Статус и функции современной французской инвективы

Статус и функции современной французской инвективы

Федеральное агентство по образованию

ГОУ ВПО «Пермский государственный университет»

Кафедра романской филологии

Статус и функции современной французской инвективы

Дипломная работа

студентки V курса

дневного отделения

факультета современных

иностранных языков и

литератур

специальности «Филология.

Зарубежная филология.

Французский язык»

Назаровой К.А.

Научный руководитель

к.ф.н., доцент Хорошева Н.В.

Пермь 2006

Содержание

Введение                                                                                                                   3

Глава I.  Двойственная природа инвективы                                                            8

               §1 Социально-психологические механизмы инвективного          словоупотребления                                                                                                            9                                                                                               

               §2  Мифологическая структура инвективы                                            17                                       

               § 3 Мифологические модели и национально-культурная специфика французской инвективы                                                                                    22                                    

Глава II. Анализ современной французской инвективы на материале кинотекста  31

                § 1 Мифологическая интерпретация инвективной лексики                     31            

                 1.1. Сексуальная мифологическая модель и формы ее инвективного выражения                                                                                                                          32

               1.2. Скатологический миф в инвективной лексике                                   35         

                1.3. Религиозные мифологемы в структуре инвективных единиц           37

               §2 Социо- и психолингвистическая интерпретация современной   французской инвективы (фаза инвективного словоупотребления)                            37

Заключение                                                                                                                          55

Список литературы                                                                                                          56  

Список источников                                                                                                  59

Введение

Изучение инвективы как многогранного языкового явления представляется весьма актуальным в условиях все большей инвективизации современного общества, поскольку позволяет осмыслить природу табуированных средств, определяющую, в свою очередь, закономерности их функционирования в речи носителей языка. Поскольку распространенность обсценных словоупотреблений носит прежде всего социально-психологический характер, представляется необходимым многоаспектное рассмотрение сквернословия.

Выявление гетерогенного характера инвективы, составляющее актуальность настоящего исследования, позволяет представить данное лексическое средство как сложную лингвокульторологическую, социо- и психолингвистическую сущность, неоднозначный характер которой отражает объективно существующую многослойность современной языковой культуры.

Биполярная природа современной инвективы восходит к традициям народно-смеховой культуры и карнавальному началу средневекового раблезианства, возрождающе-ниспровергающий характер которых, выявленный М.М. Бахтиным, служит, по его мнению, своеобразной социальной «отдушиной». (Бахтин, 1965, с.236). Ругательства, таким образом, являются языковой сущностью, гармонично вписывающейся в подобную культуру, и по сей день обнаруживают медиевальную двойственность в структуре своих мифологических компонентов, которая, впрочем, несравнима  по своим масштабам со средневековой.

Ю.В. Бромлей, разрабатывая концепцию «разновременных слоев», подчеркивает диалектический характер развития культуры, заключенный в неизменном отрицании отживших и утверждении новых ценностей (Бромлей, 1983, с.105). Ярко выраженный антиценностный характер сквернословной лексики позволяет определить значимость в современной культуре носителей языка тех или иных социальных табу, что, в свою очередь, является необходимым условием осмысления современного социо-культурного фона языка.

Общественные запреты служат концептуальным элементом в архетипически-мифологической структуре инвективных лексем, изучение которых позволяет осмыслить глубинные структуры сознания, являющиеся, по М.М. Маковскому, основанием всякого  языкового мифа (Маковский, 1996, с.16). Рассмотрение табуированной лексики в мифологическом аспекте языка, по сей день являющегося дискуссионной научной сферой, на протяжении многих лет разрабатывавшейся целым рядом ученых (Р.Барт, А.Ф. Лосев, М.Ю. Степанов, М.М. Маковский) позволяет выявить особенности обсценизмов в рамках философии языка и позиционировать их в ряду прочих лексических средств. Более того, изучение инвективы, в которой доминирующим оказывается коннотативное начало, в этом аспекте предоставляет уникальную возможность несколько иначе взглянуть на «привычные» архетипические модели, выявленные мифологами по большей части в структуре кодифицированных языковых средств.

Психолингвистическая интерпретация табуированных словоупотреблений, являющихся, с одной стороны, эмоционально-экспрессивными лексическими средствами и, с другой, продуктом иррациональных импульсов, подтверждает выводы социальной психологии агрессии (З. Фрейд, К. Лоренц, Б. Крейхи, Д.Ричардсон, Р. Берон, Н.А. Бусс, Т. Шибутани) о бессознательной основе человеческой агрессивности.

Таким образом, целью данной работы служит определение функционального и статусного значения современной французской инвективы.  В связи с этим предполагается решение следующих задач: 

1.      выявление концептуально-мифологической природы обсценных языковых знаков;

2.      психолингвистическая интерпретация инвективных словоупотреблений в рамках обсценной коммуникации;

3.      социолингвистический анализ обсценизмов и выявление доминирующих инвективных мифов;

4.      анализ деструктивно-конструктивной природы и выявление полюсов негативного и позитивного значения в сквернословных единицах. 

Материалом исследования служат 627 инвективных словоупотреблений, выявленных в 18 кинотекстах современных французских художественных фильмов, снятых с 1988 по 2003 гг.: «Un monde sans pitié», мелодрама (1988), «Entre chien et loup», мелодрама (1990), «Rendez-vous», мелодрама (1990), «Tontaine et Tonton», комедия (1992), «Jalna», мелодрама (1993), «Le vieux gamin», мелодрама (1994), «La cérémonie», мелодрама (1995), «Panique sur la gare», комедийный детектив (1996), «Le compagnon de la loco», комедия (1996), «Quasumodo d’el Paris», комедия (1998), «Louise et les marches», комедия (1998), «La canne de mon père», комедийная мелодрама (1998), «Taxi», комедийный боевик (1999), «Le Petit Ben», комедийный боевик (1999), «Kamikaze express», боевик (1999), «Taxi - 2», комедийный боевик (2000), «Les Kidnappeurs», комедийный боевик (2002), «Tais-toi!», комедийный боевик (2003).

Обращение к кино в настоящей работе оправдано возможностью выявления коммуникационных моделей, позволяющей рассматривать инвективные словоупотребления в социально-психологическом контексте. Безусловно, художественный текст не может расцениваться как абсолютно тождественный тексту повседневного речевого общения. Однако, как справедливо отмечает Ю.М. Лотман, «искусство – всегда средство познания и общения. Оно ищет истину и выражает ее на своем, присущем ему языке (…) Язык звукового кино не есть нечто внешнее, механически накладываемое на его содержание» (Лотман, 2002, с.401). Кроме того, ученый отмечает такие качества кино и театра, как «правдоподобие» и «отождествление сцены и жизни» (там же, с. 407), что позволяет выявлять «живые» словоупотребления и анализировать их в составе коммуникационных моделей, максимально приближенных к существующим речеповеденческим образцам.

Методологической основой исследования послужили мифологическая концепция Р.Барта (Barthes, 1957), лексико-семантическая интерпретация сквернословия П. Гиро и К. Руайренк (Guiraud, 1976; Rouayrenc, 1996), а также биполярный психолингвистический анализ ругательств В.И. Жельвиса (Жельвис, 2001).

В связи с этим необходимо отметить, что такая многоаспектная интерпретация современной французской инвективы на материале кинотекста до сих пор не была задачей специального исследования, что, в свою очередь, составляет новизну данной работы.

В исследовании мы использовали следующие методы:

-           концептуально-мифологический анализ, позволяющий выявление основополагающих инвективных мифов;

-           метод лексико-семантической интерпретации обсценных словоупотреблений, представляющий возможность собственно лингвистического описания материала;

-           метод биполярной психолингвистической интерпретации, выявляющий доминирующие полюса негативного и позитивного значения;

-           квантитативный анализ, позволяющий количественное представление преобладающих деструктивного или конструктивного начал в инвективных словоупотреблениях.

 Гипотеза настоящего исследования состоит в том, что инвектива обладает многоуровневой двойственностью, проявляющейся в ее утверждающе-ниспровергающем характере. Предполагается, что современное французское сквернословие, в частности, обнаруживает доминирование негативного полюса значения над позитивным и актуализирует сексуальный и скатологический табуированные мифы, причем последний проявляет наибольшую деструктивность.

Теоретическое значение работы заключается в комплексном характере исследования, позволяющего сочетание и сопоставление различных научных концепций, а также рассмотрение в свете современных социо- и психолингвистических теорий феномена инвективной лексики.

Практическая ценность исследования состоит в возможности использования его результатов в курсах по социо- и психолингвистике, культуре французской речи, а также при работе с французским кино.

Структура работы представлена введением, теоретической и практической главами, заключением, списком литературы и списком источников.

                  Глава I.  Двойственная природа инвективы

Определение собственно лингвистической природы инвективной лексики и рассмотрение ее языкового статуса является начальным этапом в исследовании концептуальных  основ сквернословия, поскольку позволяет сформировать четкое понимание обсценизмов как языковых единиц и определить их место в ряду прочих лексем. В связи с этим представляется необходимым предварить многоаспектное исследование инвективы следующим вступлением. 

В современной лингвистике существует несколько определений инвективы, акцентирующих прежде всего ее оскорбительный, обличительный, снижающий характер и направленность против адресата. «Инвектива (от позднелат. «inveho» - «наступаю») – оскорбление; бранное слово; грубая, обличительная, памфлетная речь, направленная на оппонента» (ЛЭС, 1990, с. 236). «Инвектива – культурный феномен социальной дискредитации» (Можейко, 2003). «Инвектива – вид речевой агрессии, эмоционально-экспрессивная единица, обладающая свойством деавтоматизированного восприятия в сознании носителей языка» (Жельвис, 1999, с. 13).

Таким образом, инвектива в лингвистическом плане обладает рядом особенностей, обусловливающих ее специфический статус в языке. Оценивая табу-семы по шкале базовых дифференциальных признаков стилистического значения, можно сказать, что инвектива имманентно обладает такими чертами, как ненормативность, эмоциональность и спонтанность (Долинин, 1978, с. 108).

 Подобно любой ненормативной, неконвенциальной единице, инвективе свойственны эмоциональность и экспрессивность. Первая связана с той субъективной, оценочной, коннотативной информацией, которая в плане содержания сквернословия довлеет соответственно над объективностью, нейтральностью и денотацией, что, в свою очередь, определяет маркированный характер ругательств, или их выделенность в потоке речи (Долинин, 1978, с. 122). Поскольку эмоция выражает «оценочное личностное отношение» (Леонтьев, 1971, с.37), то еще одной важной чертой инвективной лексики является эмоционально-оценочный компонент, выступающий, в зависимости от характера эмоции говорящего, со знаком «плюс», выражающим утверждающе-позитивное значение ругательства, либо со знаком «минус», предполагающим уничижительно-негативный смысл инвективы.

Именно в наличии у сквернословия двух диаметрально противоположных эмоциональных полюсов  В.И. Жельвис видит основание обсценной энантиосемии, или «способности языкового знака выражать противоположные значения» (Жельвис, 2001, с. 134). Эта двойственность же, заложенная в основе инвективных словоупотреблений, является источником полифункциональности табуированной лексики.

 Экспрессивность инвективы, т.е. «такое свойство языкового знака, в силу которого он воспринимается деавтоматизированно, непосредственно воздействует на воображение адресата и (или) на его эмоциональную сферу» (Долинин, 1978, с. 120), обусловливается мотивированностью, которая, в свою очередь, базируется на табуированности слов- «нарушителей конвенции» (там же, с.122).

Наконец, спонтанность инвективного словоупотребления, тесно связанная с эмоциональностью данной лексики, указывает на иррациональную основу сквернословия, на отсутствие некой упорядоченности и логики в табуированной коммуникации.  

В связи со всем вышесказанным, представляется необходимым многогранное исследование феномена инвективной лексики, поскольку только многоаспектный анализ табу-сем позволяет выявить особенности функционирования сквернословия в повседневном общении и определить его статус в современном языке. 

§1 Социально-психологические механизмы инвективного словоупотребления

Рассмотрение социально-психологических основ табуированного        словоупотребления является весьма важным при изучении многогранной проблемы инвективной коммуникации, поскольку позволяет выявить двойственную природу обсценного общения на внешнем (социальном) и внутреннем (психологическом) уровнях. Настоящий параграф, таким образом, представляет собой попытку выявления механизмов многоуровневой дихотомии инвективной коммуникации. 

  Поскольку в данном исследовании рассматривается табуированная лексика, представляется необходимым проанализировать феномен табу и его соотношение с языковой тканью.

Общепринятым  определением табу является следующее: «Табу – установление, состоящее в строгом запрете действий по отношению к определенным вещам, людям, явлениям. Запретным и опасным, с точки зрения табу, является неупорядоченный контакт между священным и повседневным» (НФЭ, 2001, с.5).

   В философском ключе табу понимается как «нечто такое, что находится по эту сторону запрета, по эту сторону явленного и признанного; оно погружено в неявную заторможенность, в чуждую очевидности предопределенность, в автоматизм случайного и невольного (...)Табу – это разрыв в социальной ткани, но также и в жизни индивида, это разъятие в потоке истории, но также и в движении мысли. Табу для текста – стена, для мысли – препятствие, для истории, разума – камень преткновения(...)Но табу, содержащее в себе словесное предостережение (здесь западня, эти жесты и эти имена запретны), предполагает сообщество говорящих людей, а тем самым и действенные санкции за неизбежные нарушения запретов и пагубные последствия таких нарушений» (Рабан, 1993, с. 53 ). Эти санкции, по мнению Е.В. Любицкой, обусловлены «антисоциальностью» инвективы, которая, в свою очередь, проявляется в остром желании сквернослова нарушить эмоциональное равновесие оппонента,  вызвать конфликт (Любицкая, 2002).

   Табу-семы, таким образом, занимают в сознании носителя языка совершенно особое место. Являясь «камнем преткновения», «препятствием», «стеной», они служили своеобразным предупредительным сигналом, «позволявшим и отдельным людям, и всей общине строить свои отношения с окружением без опасения нарушить изначальный порядок и вызвать более или менее острый конфликт с мифическим миром» (Маковский, 1996, с. 315).

   Предметное представление о времени и пространстве, а также слияние субъективного и объективного, единичного и множественного в первобытном сознании обусловливают веру язычников в то, что «произнося то или иное слово, люди воздействуют и на соответствующий предмет, подчиняя его своей воле. В связи с этим становится понятным смысл буквенной и словесной магии, стремление «засекретить» имена тех предметов и действий, которые нужно обезопасить от враждебного воздействия» (там же, с. 314). Именно поэтому, как нам представляется, табуированные словоформы, выступающие в основной своей роли, т.е. в роли оскорбления, по сей день приравниваются к действию, заключенному, в частности, в вербальной агрессии.

Современная психология предлагает ряд теорий, объясняющих феномен человеческой агрессии: этологическая, социобиологическая, филогенетическая, фрейдовская, когнитивная, социально-когнитивная и многие другие.  В рамках данной работы мы рассмотрим лишь те из них, которые имеют непосредственное отношение к объекту нашего исследования и находят наибольшее число сторонников и эмпирических подтверждений.

Американские психологи склонны выделять три основополагающих фактора человеческой агрессии – биологический, социальный и психологический, - неизменно ставя во главу угла одно из этих трех оснований. Так, К. Лоренц, один из создателей этологии, расценивает биологический фактор как доминирующий и пишет по этому поводу:  «пагубная агрессивность, которая сегодня как злое наследство сидит в крови у нас, у людей, является результатом внутривидового отбора, влиявшего на наших предков десять тысяч лет на протяжении всего палеолита» (Лоренц, 1999, с.32). В целом теория этого ученого сводится к рассмотрению агрессии как внутренней энергии, являющейся неизбежным свойством человеческой натуры: чем ниже уровень накопленной в организме человека отрицательной энергии, тем более сильный импульс требуется, чтобы вызвать агрессивную реакцию, и  наоборот. Таким образом, если принять во внимание социальную природу  табу и рассматривать его как внешний фактор, то тогда оно окажется уже не «стеной» или «препятствием» на пути свершения общественно порицаемого действия, но, напротив, «импульсом», толчком к этому действию. Подобное понимание табуированности, казалось бы, противоречит ранее принятому тезису, заимствованному у мифологов. Думается, что это не совсем так, поскольку именно такое «противоречивое» рассмотрение табу выявляет сложный диалектический характер социального запрета, суть которого можно метафорически определить как стену, высота которой пугает и отталкивает стоящего перед  ней и в то же время вызывает желание ее преодолеть.      

Двойственная природа социального табу в еще большей степени подтверждается фрустрационной теорией и фрейдовским психоанализом.

   В психоанализе  табу есть  то,  что  вызывает  "священный  ужас".   З. Фрейд в основе табуированности видит стремление человека к наслаждению: «Именно  скрытое  бессознательное наслаждение   делает   табуированный   объект    ценностью,    противоречиво соединяющей священное и вызывающее ужас — перед тем, что коренится  даже  не в самой вещи, а в связанном  с  нею  действии...  Скрытое  наслаждение,  чей голос слышен во всех бессознательных запретах и во всех  переносах  запретов с одного предмета на другой, связано с табуированным объектом,  который  как бы удваивается самим этим наслаждением» (Фрейд, 1973, с.42).  З. Фрейд полагает, что в основе этого самого наслаждения лежит бессознательное  стремление человеческого существа к убийству, что и порождает внутренний конфликт  у сквернослова, нарушающего табу как некое социальное установление, или общественно-историческую фиксацию некоего объекта как запретного. Интересно в этой связи отметить, что «закон фиксации и асимпотического приближения к  запретному  действию распространяется на всю историю общества» (Рабан, 1993). Освобождение отрицательной энергии за счет нарушения табу у сквернослова приводит к сохранению внутрипсихической стабильности. При этом наступает состояние удовлетворенности (Фрейд, 1973, с.56). Таким образом, З. Фрейд считает агрессию неизбежным неконтролируемым свойством человеческого поведения, в основе которого лежит бессознательное, хаотичное, иррациональное начало, позволяющее человеку, тем не менее, восстановить нарушенное равновесие. 

  Внутренняя дисгармония, в свою очередь, тесно переплетается с таким явлением как фрустрация, понимаемая как результат невозможности восстановления нарушенного (в силу каких-либо внешних или внутренних причин)  равновесия и  определяемая психологами как «блокирование происходящих в настоящее время целенаправленных реакций» (Бэрон, Ричардсон, 1999, с. 498). Нарушение табу (употребление нецензурной лексики) является, таким образом, реакцией на состояние фрустрации. Табу в данном случае содержит в себе определенный заряд потенциальной энергии, которую «нарушитель» (инвектор) высвобождает, достигая подобным образом дисгармонии своего внутреннего бытия с внешним и в то же время,  нейтрализуя внутренний конфликт в самом себе.  Интересно отметить, что, будучи одним из важных детерминантов агрессии, фрустрация, тем не менее, далеко не всегда провоцирует именно агрессивное поведение. Второй ответной реакцией организма на фрустрацию может быть отступление. Выбор же между нападением и отступлением обусловлен, по мнению все тех же психологов, «страхом наказания», который является наиболее «эффективным» и удерживает индивида от проявления агрессии (там же, с. 595).    

В данном случае нарушение табу, рассматриваемое как агрессивное действие, (например, сквернословие) тесно связано с такими явлениями как фобия и фетишизм, составляющими вместе с табу, по мнению мифологов,  некую триаду, которая является основной причиной «разрыва в метафоре», рассматриваемой прежде всего как перенос, или передача знания (Рабан, 1993, с.57). 

   Именно такой разрыв происходит в сознании инвектора, который, произнося запретное, не передает адресату некое знание о мире, не сообщает никакого предметного (денотативного) значения, но стремится посредством табуированной словоформы разрушить гармонию, пошатнуть самотождественность как собеседника, так и свою собственную, порвать привычные, установленные связи и соответствия.

   К. Рабан, рассуждая об этом разрыве, делает следующий вывод:  «Сохраненное  вытеснением разъятие,  укрытое  и  сбереженное  как  запас  первозданной,   необузданной энергии,  и  есть   скрытая   пружина   социальных   институтов,   а   также индивидуальной симптоматики,  безумия  во  всей  его  заразительной  силе  — словом, всего того,  что  мы  противополагаем  здесь  передаче,  переносу  в соответствии с каким-либо заранее установленным правилом» (там же, с.63).

Фобии как промежуточная стадия социально-психологиче